Болезни роста у хирурга

Проф. В. П. Вознесенский (Москва).

Новый хирургический архив 1936.

Оглавление:

Когда становишься старше, невольно становишься немного философом. Пройден длинный хирургический путь. Не мягким ковром, вышитым цветными узорами, а крутым каменистым подъемом, с рытвинами и ухабами, стелется этот путь. В перспективе этого пути наиболее ярко и рельефно выступают ошибки, тяжелые переживания, минуты тяжких сомнений, разочарований и лишь иногда мелькают радостные моменты от успехов своей работы; они редки эти радостные моменты, но зато они, как звезды, освещают тревожный горизонт жизни хирурга и их мягкие лучи согревают холод мучительных переживаний, связанных с его работой.

Как день сменяет ночь, как одна волна набегает на другую, так одно поколение хирургов идет на смену другому.

Купленные дорогой ценой, нередко выстраданные бессонными ночами знания и опыт уходят в могилу и бесследно пропадают для потомства. Литература, это зеркало жизни, индивидуального опыта, отражает только часть этого опыта и каждый хирург должен пройти снова почти тот же путь ошибок, исканий, побед и разочарований.

И вот, на склоне своей хирургической жизни, я хочу поделиться некоторыми мыслями, являющимися синтезом моего прошлого, моих дум, размышлений и наблюдений.

Каждому молодому хирургу на пути его хирургического развития грозит опасность заболеть «болезнями роста». Эти болезни переживает почти каждый хирург; некоторые хирурги, перенеся одну или несколько из этих болезней, получают по отношению к ним стойкий иммунитет, другие не могут избавиться от них до конца своей хирургической жизни. Имеется даже одно, очень печальное наблюдение: чем живее, одареннее хирург, тем он более лябилен, восприимчив по отношению к этим болезням.

Первая болезнь. Увлечение техникой.

Техника в хирургии занимает очень большое место: хирургия есть мастерство, искусство, даю- щее определенные очень высокие, тонкие и напряженные переживания; правильно проведенная и искусно выполненная операция дает хирургу такие же переживания, как художнику созерцание написанной им картины; это естественная награда за его труд за переживания, за затраченную энергию; невесомая премия, неокупаемая никакими материальными ценностями. Хирург уже не может жить и работать без тех волнений, без тех нервных зарядов, которые связаны с его работой; вся его психика связана с тревогой и вне этой тревоги жизнь для него становится пресной, безвкусной. Поэтому работа хирурга требует особой нервно-мышечной конституции и по этой конституции происходит естественный отбор хирургов.

Итак, техника в работе хирурга занимает видное место. Но, иногда эта сторона его работы начинает довлеть над ним. Молодой хирург естественно поддается влечению как можно больше пооперировать, набить руку на операциях, иногда производимых без достаточных показаний, производимых с целью удовлетворить, насытить жажду оперирования. Каждый хирург, вспомня свое прошлое, наверное воспроизведет в памяти подобную полосу своей жизни. Правда, когда все идет благополучно, эта болезнь не так опасна ни для хирурга, ни для больного; но все же необходимо сдерживать в себе хирургический пыл, помня, что больной не кролик. Здесь невольно приходит на ум крылатая фраза, сказанная Биром «от многого глупеет».

В увлечении оперативной техникой, хирург иногда забывает о больном, как только тот снят с операционного стола. Мне рассказывали «казус», происшедший с одним видным хирургом. После одной тяжелой операции больной умер на 3-и или 4-и сутки; хирург ни разу не посетил больного после операции. После смерти больного, его родственники, встретили хирурга и между ними и хирургом произошёл следущий диалог. Родственники: — «как здоровье больного?». Хирург: «прекрасно!». Родственники: «а знаете, у него небольшое осложнение». Хирург: «какое?». «Он умер!!!». Родственники больного бывают иногда очень ядовиты.

Я сам был свидетелем одного случая, когда, разговаривая с одним хирургом в предоперационной, я услышал странный и неприятный звук. Войдя в операционную, где никого не было, мы увидели больного, лежащего на каменном полу около операционного стола, с которого он упал, находясь в состоянии глубокого наркоза. И звук был неприятный, а еще неприятнее картина лежащего на полу больного. Был и в моем отделении случай, когда едва не погиб больной от задушения рвотными массами в посленаркозном периоде по недосмотру персонала и я, случайно зайдя в палату, увидел больного и ему была оказана своевременная помощь, и все же он впоследствии перенес тяжелую аспирационную пневмонию.

Вторая болезнь более опасна.

Я имею ввиду стремление многих хирургов «дать свою собственную статистику». От этой болезни несвободны  некоторые хирурги и более зрелого возраста от желания поразить аудиторию подавляющей цифрой сделанных операций. Ведь был такой случай, когда на одном из областных съездов хирургов выступил молодой хирург, работающий в глухом городке и заявил, что он сегодня сделал 12 гостро-энтеростомий и не сделал тринадцатой только потому, что спешил не опоздать на съезд. Эффект получился огромный, но в чью пользу? Слава Герострата не всегда приятна! В этом отношении можно проследить в литературе, что даже у очень опытных хирургов получается своего рода «соревнование»: когда один: стремится опередить другого в числе сделанных операций. Получается своеобразная гонка, состязание; не успела высохнуть типографская краска от одной статьи, остыть впечатление от одной цифры сделанных операций, а уже летит в ближайшем номере журнала другая, еще более ошеломляющая цифра. Невольно думается, что в этом своеобразном соревновании в ставке на союзное, а иногда и на мировое имя, хирург не всегда твердо помнит о том, что за цифрами и таблицами красиво, а иногда и совсем некрасиво, стоят живые люди иногда невинно принесенные в жертву этим статистикам, и невольно хочется сказать такому хирургу, находящемуся в острой стадии названной болезни - «врачу, исцелися сам!».

Третья болезнь — болезнь рекордсменства.

Это тоже довольно распространенное заболевание среди хирургов и особенно среди наиболее одаренных в техническом отношении. Это заболевание уже очень опасное и, главное, оно очень склонно передаваться другим, особенно молодым хирургам, носит в себе, так сказать, все признаки контагиозности. Я имею в виду стремление хирурга сделать операцию в возможно более короткий срок, оперируя с хронометром в руках; стремление поставить рекордную цифру продолжительности стремление операции. Оперировать нужно вообще быстро, сокращая этим срок пребывания больного на операционном столе; но, когда эта быстрота становится главной целью операции, то это похвальное переходит в свою противоположность, иногда получает прямо уродливую форму и нередко сопровождается роковыми осложнениями больного. Примеров этому я видел много, наблюдая работу русских и иностранных хирургов. Хирург быстрым движением ножа вскрывает брюшную полость при операции аппендицита... ранит слепую кишку; эффект очевидный. Оперируя на желчных путях хирург с ловкостью жонглёра вскрывает живот  по краю реберной дуги и рассекает печень, результат - огромное кроветечение, потребовавшее сложной добавочной операции. Удаляя пионефротическую почку, хирург рассекает гнойную кисту почки и одновременно вскрывает брюшину; гной изливается в брюшную полость, и судьба больного предрешена. В течение 3-х минут хирург (иностранец) извлекает почку, лигирует сосудистую ножку — и отсекает почку — огромное кровотечение от скальзывания лигатуры; пинцет а dèmeure в другом аналогичном случае рана забита туго тампоном; больной со слабыми признаками жизни снят со стола.

Все приведенные случаи взяты мною из практики русских и заграничных хирургов. О чем они говорят? Вернее, чему они учат? Не нужно спорта в хирургии, слишком серьезно наше дело, чтобы элементы спорта занимали хотя бы ничтожное место в работе хирурга. Спорт у хирурга - это болезнь и болезнь очень опасная. Не нужно без нужды затягивать операцию; это верно; но мы должны экономить время на менее ответственных моментах операции: напр. на рассечении и зашивании мягких тканей; и строго помнить о тех моментах операции, где должно быть максимальное спокойствие, выдержка и хладнокровие, где спешить просто недопустимо, где темп операции должен быть резко замедлен и тогда хирург спокойно без риска придет к концу операции. Ведь давно уже миновало, к счастью, то время, когда качество хирурга определялось только ловкостью его рук. Ведь был такой случай. На одном из Всероссийских съездов хирургов разбирался вопрос о ранениях сердца. И вот выходит на кафедру один хирург и сообщает о том, как он «во мгновение ока» обнажил сердце и зашил рану сердца. В этот момент хирург был величественен! Но далее хирург заявил, что он причисляет себя к несчастливым хирургам, так как имел больного с эмболией легочной артерии, которому он хотел бы сделать операцию Тренделенбурга, т. е. он хотел бы быть четвертым тогда в мире хирургом, сделавшим эту изумительную операцию; в этот момент он был смешон! Недаром Наполеон сказал — «от великого до смешного —только один шаг». Гомерическим смехом съезд выразил свое сочувствие «несчастью» хирурга. Старайся, Августин, греми на дире! (Вольтер).

Нужно сказать, что в хирургическом обиходе выработался даже особый жаргон, отражающий психологию подобных спортсменов и рекордсменов: «откатал, отхватил ногу», «раздраконил матку», «распотрошил живот», «раскатал флегмону», «перехватил артерию и т. п.

Богат русский язык и много в нем крепких, ядреных слов, и много этих слов находится в лексиконе хирурга. Дело конечно, не в словах; хирурги любят крепкие слова и лаконические выражения. Дело в том, что за этими словами скрывается определенная психология; в них отражается определенный облик хирурга; «тон делает музыку» и в этих словечках слышится нехороший тон.

Нередко слышишь фразу —  это темпераментный хирург. Темперамент  дело хорошее, но у хирурга он должен быть в скрытом состоянии; хирург должен как можно меньше проявлять его в своей работе, сохраняя этот темперамент для других функций своего организма; не темперамент, а рассудок и спокойная мысль должны руководить действиями и ножом хирурга.

Представителям нашей врачебной профессии вообще не везет в художественной литературе. Достаточно указать на изображение врача у Толстого, Бальзака, Тургенева; слово «эксулап» в изображении этих художников звучит совсем не гордо. Выручает немного Чехов, но это свой брат-врач. А ведь, такое изображение совсем несправедливо. Сколько честных труженников, истинных друзей человечества, а иногда просто героев, часто скромных, незаметных, тихо творящих свое глубоко человеческое дело, имеется среди представителей нашей профессии. «Их же имена ты, господи, веси», говоря, словами Ивана Грозного, сказанными им при чтении синодика замученных им бояр. И тем более обидно, когда мы сами своим неразумным поведением даем основание темнить светлый облик врача-хирурга.

Четвертая болезнь болезнь позы.

Этой болезнью страдают хирурги, избалованные вниманием аудитории, которая следит за их работой. Хирургу, как и всякому смертному свойственно тщеславие и вот, в погоне за ним, некоторые хирурги не оперируют, а позируют: у них особая манера не говорить, а выражаться: к сестре —  будте столь любезны; не откажите в любезности сделать то-то, подать тот или другой инструмент». Не хирург, а прямо маркиз! Стремление к особой подчеркнутой красоте движений, погоня за показными эффектами, техническими трюками. Содержание работы такого «позера» нередко производит впечатление на молодых хирургов, и совершенно обратно действует на серьезного зрителя. Хирург должен помнить, что операция  — не спектакль, а хирург не актёр. Действительность иногда жестко смеяться над такими актёрами и фокусниками, подставляя им ножку в наиболее «эффектных» моментах операции.

Есть хирурги иного стиля - хирурги ругатели. Хирург хочет быть, чаще казаться «грозой». Вся операция у такого хирурга проходит в насыщенной электричеством атмосфере хирург нервничает, кричит, ругается, иногда и очень неприлично, бросается инструментом, иногда бьет ими по рукам своих ассистентов, нередко, крепкое слово виснет в операционной к удивлению непосвященного зрителя, Конституция хирургов различна; некоторым хирургам просто нужна «разрядка»; часто говорят, что хирург невменяем при операции. Все это до известной степени верно: бывают такие помощники, что могут довести хирурга до эпилептического припадка. Но одно из двух или с ними не нужно оперировать, предоставить это удовольствие более флегматичному а спокойному хирургу или, заранее идя на жертву, нужно протренировать себя, воспитать в себе выдержку, хладнокровие и вообще, не оперировать, когда чувствуешь, что твои нервы не в порядке. Дело не в обидах и огорчениях, которые нанес такой ругатель своим помощникам, а в том, что операция по самому существу своему нуждается в спокойной, выдержанной обстановке; а то от крика теряются и последние остатки соображения у ассистента и спокойствия у сестры. В этом отношении хирург должен работать над собой смолоду и тогда он закрепит в себе сдерживающие рефлексы. Не нужно и обратного шуток, побасенок, которые создают в операционной шутливую, несерьезную атмосферу.

Пятая болезнь — болезнь подражания.

Оперирования по... имя рек. Хирург никогда не должен «самодовлеть» замыкаться в цепи собственных наблюдений и знаний, а должен постоянно сверять свой опыт с опытом и работой других хирургов, ибо нет и быть не может «законченного хирурга»; такому хирургу всегда грозит опасность стать «конченным хирургом». Наблюдение над процессом работы другого хирурга очень важный момент в саморазвитии хирурга. Но здесь нужно предупредить об одной опасности. В своей оперативной работе, в технике в особенности, хирург никогда не должен быть рабским подражателем, копировщиком работы образцовых хирургов, у которых он учится. Нет ничего печальнее наблюдать, как хирург, чаще малоопытный, стремясь только копировать тот образец, которому он хочет подражать, суетится, торопится, рвет и мнет ткани с одной только целью, сделать операцию в стандартный срок, стремясь работать по хронометру своего «образца» и непременно по его техническим приёмам. При этом он забывает о том, что цель операции вовсе не в быстроте, не в том, чтобы сделать напр. аппендицит в 10 минут, а в том, чтобы больной выздоровел и излечился от своей болезни. Ткани организма требуют бережного, тщательного к себе отношения, мягкости в работе и не терпят когда их мнут, дергают, травмируют; требуют хорошего гемостаза. При нарушении этих элементарных требований получается, что хирург закончил операцию в стандартный срок. а через 24-48 часов приходится распускать рану по поводу гематомы или нагноения, и эффект операции испорчен. «Блеск» техники приходит со временем, с накоплением опыта и зависит от индивидуальных свойств хирурга. И не в нем суть дела. Как уже сказано выше, нарков и асептика дают современному хирургу право и возможность оперировать спокойно, не спеша, методически, без торопливости и исключают стремление к «рекордным» срокам. Воспринимая от своих учителей то лучшее, что они дают, хирург всегда должен претворять этот опыт в плоскости своих индивидуальных черт; пассивное подражание мертвит, сковывает мысль, подавляет инициативу. Каждый хирург должен вырабатывать свой стиль, свой ритм работы, соответствующий его нервно-мышечной конституции; что легко, доступно, просто для одного, то подчас трудно и недоступно другому; только при такой структуре работы хирург, постоянно эволюционизируясь, постоянно анализируя свою работу, найдет себя, свое лицо, бой стиль.

Шестая болезнь болезнь «дерзновения».

Хирург должен иметь крепкие нервы, быть решительным и уверенным, и есть хирурги смелые, идущие на самые рискованные операции, и это не плохо. Но смелость никогда не должна переходить в дерзновение. У молодого хирурга вполне естественен соблазн сделать новую, «замечательную», «интересную» операцию. Но нужно не поддаваться этому соблазну, нужно хорошо взвесить свои силы а, главное, установить строгую пропорцию между риском операции, силами больного и ее пользой. Бывают случаи, когда искреннее и серьезное намерение принести больному максимальную пользу, применив наиболее рациональную и совершенную по своей конструкции операцию оканчивается максимальным несчастьем для больного. Пример. За последнее время некоторыми хирургами рекомендуется способ радикальной, выдержанной по идее операция по поводу эхинококка печени способ тотального вылущения эхинококкового пузыря из ткани печени; эффектная и радикальная операция в ряде случаев дает блестящий результат через 2 недели больной выписывается с зажившей раной; с этой операцией не могут конкурировать другие более консервативные способы (метод открытого лечения с длительным свищем и даже формоляж). Но, в самой методике производства этой операции, имеются такие моменты. которые могут сделать ее роковой для больного (шок, кроветечение), эффект этой и подобной ей операций в значительной степени нейтрализуется их риском. В тех случаях, где можно добиться одинакового результата путем менее «эффектной» операции и более осторожным методом, нужно особенно строго взвесить шансы по индивидуальности случая, учесть весь ее риск; иначе, при роковом исходе, этот случай тяжело ляжет на совесть хирурга. Жизнью своей может располагать только сам больной; но консультирование с ним относительно выбора операции в момент самой операции невозможно; трудно, да и было бы странно вводить больного во все детали хода операции. Здесь всю ответственность выбора способа операции должен взять на себя хирург, помня, что на время операции больной вручает ему высшую ценность, которой он обладает жизнь. Конечно, хирург должен эволюционировать, расти по мере накопления опыта, но этот рост должен быть строго последовательным, постепенным, без особых скачков. Увеличивая и расширяя диапазон своих операций в качественном и количественном отношении по мере накопления знаний и опыта, он постоянно пробует свои силы на новых более сложных, более ответственных операциях, но все это в строгой, последовательности.,, Une operation vaut surtout par le chirurgien qui la pratique, хирург дол жен стоить той операции, которую он делает (Pauchet). Был у меня такой случай. Один провинциальный хирург начал делать операцию резекции щитовидной железны по поводу зоба, получил сильное кроветечение, зашил рану и направил больного ко мне. Хирург переоценил свои силы.

Седьмая болезнь, болезнь нерешительности, робости.

Не хорошо, когда хирург недооценивает свои силы: робеет и падает духом при первой неудаче. Первая операция, которую я видел в своей жизни, будучи студентом 1-го курса, произошла при следующей обстановке. Дело происходило в глухом уездном городке Западного края. Оперирует врач (правда больше глазник по специальности) ущемленную паховую грыжу. Я смотрю со священным трепетом на хирурга. Он разрезает кожу, затем новое движение ножа и... из раны хлынула черная жид- кость. Хирург так растерялся, что бросил нож и убежал из операционной, предполагая вероятно, что он перерезал по крайней мере общ. подвздошную артерию (у страха глаза велики). К счастью, ему помогал спокойный терапевт, который зажал рану салфеткой. Долго мы ждали хирурга, который в отчаянии бегал вокруг больницы. Выждав минут 10-15, терапевт посылает за хирургом; тот робко входит в операционную и убеждается, что испуг был напрасен брызнула не кровь, а «грыжевая вода». Он закончил операцию. Много, много лет прошло с тех пор, а описанная картина, как живая, стоит перед моими глазами, наверное ни хирурга того, ни больного нет уже в живых, ни субъекта, ни объекта действия. Был еще такой случай с одним моим молодым помощником. Получив небольшое хирургическое отделение в самостоятельное заведывание, он сделал операцию паховой грыжа, ранил мочевой пузырь, не заметил этого-больной погиб. Хирург сложил свои чемоданы и уехал из больницы, с твердым намерением бросить хирургию. С большим трудом удалось успокоить его, уговорить, он вернулся к месту работы теперь это крупный, активный и зрелый хирург. При несчастьях не нужно падать духом, нужно закалить себя, воспитать в себе самообладание и волю-без этого нельзя работать по хирургии, как нельзя и бравировать своим индиферентизмом, равнодушием к судьбе больного.

Восьмая болезнь — я имею в виду стремление хирурга использовать больного «как материал»;

Взгляд на больного, как на объект для научных исследований. Без науки нет прогресса в хирургии — это аксиома. Научная мысль должна всегда витать около постели больного; в этом заинтересован и сам больной, ибо только наука приносит ему высшие блага - здоровье. Но, тут есть одна тонкая грань, переходя которую хирург впадает в ошибку. Даже самые термины «использовать материал» - должны быть выброшены из лексикона хирурга, как несоответствующие истинному отношению врача к больному. Дело том, что изучая какую-либо болезненную форму или применяя какой-либо новый метод оперативного лечения, в порядке его изучения, хирург естественно ставит расширенные показания к его применению, иногда заходящие далеко за пределы действительной необходимости для больного. Примеров подобных операций можно привести множество: например, многочисленные операции по поводу различных функциональных расстройств, различного рода «патий», птозов и т.п. Сколько было сделано ненужных операций этого рода по указанным побуждениям, пока не охладел исследовательский пыл к этим операциям, а главное, пока «исследователи» не накопили достаточно больших статистик, сделавших им имя. Ведь есть же биографии таких, правда небольших, но ответственных операций, которые были проделаны автором в 1000 случаев в течение 2-3 лет, когда писалась работа; а затем, после ее написания, количество этих операций по действительным показаниям гадало до 1 десятка в год; такова например, история «исследовательской» операции пункции четвертого желудочка; эта операция настолько была упрощена, что делалась на ходу, амбулаторно. Как же согласовать эти два, до известной степени, противо- положные состояния? Во-первых, соблюдением принципа ne nocere, a во-вторых, твердым сознанием, что не больной для науки, а наука для больного. Нужно сказать, что указанный принципиальный подход к больному характеризует целые школы, целые направления. Так известно, что германская школа складывалась на принципе экспериментально-биологического направления, тогда как французская школа идет по пути клинического наблюдения; борьба между этими двумя школами продолжается и до сих пор.

Девятая болезнь. Болезнь моды.

В известные периоды истории хирургии появляются предложения новых операций, являющихся своего рода как бы открытиями; обаяние новизны сразу привлекает к ним сторонников подражания. Достаточно вспомнить увлечение не- которыми операциями за последние десятилетия; укажу для примера операции на эндокринных железах, в особенности на половых железах. Сколько тут было увлечений, фантазий, граничивших с наивностью. Пересаживали яички от козы, барана, быков, обезьян; мужчинами пересаживали яичники, женщинам яички и все с поразительным эффектом увлечения, и осталось тягостное разочарование. То же в значительной степени происходит и с операциями на симпатической нервной системе. За последние годы на хирургическом горизонте выплыла новая операция. При некоторых формах гипертоний предложено производить полную (!) экстирпацию щитовидной железы. Предлагая эту операцию, авторы приводят случаи успешного действия этой операций на основное заболевание. Но какой ценой покупается этот успех? Ценой нового и, может быть, не менее тяжкого состояния, наступающего в результате выключения из организма очень важной в функциональном отношении железны внутренней секреции; и как будет продолжителен век жизни такого больного, хотя бы он поглощал фунтами таблетки тиреоидина? Не велика заслуга медицины, если избавление от одного заболевания покупается ценой другого очень тяжелого состояния. Вспомним героическую операцию удаления всего толстого кишечника, со всем ее риском, не говоря уже о функциональном уроне для организма в смысле физиологии пищеварения, операция производилась по поводу хронического загора. Где тут пропорция между тяжестью страдания и тяжестью и риском операции? А ведь среди сторонников этой операции было не мало имен, и какие имена? И сколько примеров таких увлечений. А рискованная и тяжелая операция люмбо-сакральной симпатэктомии по поводу болезни Гиршпрунга - тоже модное слово в хирургии, появившееся на странице последних журналов. Вспомним историю увлечения бестампонным лечением аппендицитов, холециститов, перитонитов, гнойных ран; увлечение это длится и до сих пор, и честно нужно сказать, что уже имеется достаточное число жертв, этого, иногда, неразумного увлечения. Увлечение модным течением иногда бывает так сильно, что хирург, не разделяющий этого увлечения, становится чуть ли не ретроградом, доктринером. Между тем марка «прогрессивного» хирурга ведь очень соблазнительна; но нужно помнить, что не все то прогрессивно, что ново и, наоборот, не все то отстало, что старо, иногда бывает совсем наоборот. Сколько мы знаем примеров, когда новое предложение, промелькнув метеором на горизонте научной мысли, потом бесследно утопало в тумане прошлого, не оставивши после себя и следа. Вспомним историю таких в свое время новых методов лечения, как ляктотерапия, пиотерапия, аутогемотерапия, что от этих методов осталось в клиническом обиходе? За последние годы мы имеем увлечение «блоками», и даже в таком старом и вечно новом большом вопросе, как переливание крови разве здесь не было и нет увлечений? Волна ревизии в этом большом вопросе уже накатывается и холодом трезвой критики, а главное, логикой фактов, значительно охлаждает пыл энтузиастов в этом вопросе. Есть хирурги, которые особенно падки на всякую новинку - про них можно сказать, «что книга последняя скажет, то на сердце такому хирургу и ляжет». Я не хотел бы быть неверно понятым. Слова мои не есть пропаганда обскурантизма, консерватизма, а только призыв к более критическому отношению ко всему новому и к большей осторожности в применении новых методов и средств. А то бывает и так. Прочитал хирург в последней книжке Zentralblatt'a описание новой операции и скорее спешит найти больного с подходящим заболеванием; кладет его на операционный стол, чтобы сделать поскорее операцию и тем заработать «приоритет», в страхе, что другой, более шустрый хирург опередит его, не думая о том, что иногда публикуется чистая макулатура.

Десятая болезнь болезнь изобретательства.

Стремление продвинуть хирургию вперед вполне законное стремление и благородная цель; на нем зиждется прогресс хирургии. Это верно, если в основе этого стремления лежит серьезно обоснованная, строго продуманная цель предложить что нибудь действительно ценное, новое, более или менее радикально меняющее прежние установки. Но, если хирургом руководит одно тщеславное желание приобрести известность, встать в ряды «изобретателей», то эти попытки приводят иногда к обратным результатам. Во-первых, хирург нередко открывает «Америки» которые уже давно открыты, и только ему неизвестны; появляющаяся вслед за сообщением о новом методе рецензия, иногда быстро развенчивает лавры такого Колумба от хирургии. Затем, принципиально новых предложений за последние годы мы знаем очень немного; зато публикуются бесчисленные варианты, модификации, различные procedés без конца и края, и все это считается за новые открытия. Стоит вспомнить бесчисленное количество операций нефропексий, различных модификаций, операций паховых грыж, орхидопексий, фиксаций плеча при привычных вывихах и т. п. Я думаю,, что не очень большая честь стать в ряду сотни авторов, сделавших предложение по тому или иному вопросу. Это все будут не изобретения, а именно «изобретательства», от которых мало толку и хирургии, и самому хирургу.

Для кого я все это пишу? Недавно аспирант одной из хирургических клиник обратился ко мне с вопросом можно ли окончить аспирантуру, не сделав ни одной резекции желудка? Что вскрыл этот наивный вопрос? То что, кончая аспирантуру даже в хирургической клинике, молодой врач не дошел до понимания ни того, что такое операция резекции желудка, ни того, что такое хирургия. К слову нужно сказать, что за последние годы, когда эта большая и ответственная операция получила самое широкое распространение, у многих молодых хирургов стало чуть ли не хорошим тоном хвастаться этой операцией. О чем это говорит? О том, что перечисленными выше болезнями роста молодые хирурги начинают болеть очень рано, и вот к ним я прежде всего и обращаю свое слово.

Хирург должен складываться медленно, постепенно, с строгим учетом своих сил, знания, опыта и этот учет должен быть постоянным и напряженным. Только зрелый плод имеет настоящий вкус и аромат!

Почему я все это пишу? Потому, что сам переболел многими из указанных болезней и по горькому опыту знаю, как тяжело они переносятся и как трудно от них излечиться; поэтому я так спокойно и смело о них говорю.

Как себя предохранить от этих болезней?

Прежде всего нужно знать о них в этом цель моих рассуждений и, может быть, некоторая польза. Второе ясное сознание ответственности хирурга перед больным. У хирурга с больным устанавливаются особые отношения.

Больной, идя на операцию, вручает хирургу самое высшее, что у него есть - это жизнь. Это положение обязывает обе стороны: больного - к полному и абсолютному доверию к хирургу, хирурга к абсолютной добросовестности, вниманию, заботливости. Врачебная совесть высший судья всей его работы и самый строгий судья, гораздо строже прокурора, гораздо суровее нареканий больных и их родственников. В какие конфликты со своей совестью иногда попадает хирург, свидетельствуют те трагические случаи, появляющиеся в хирургической среде, когда жертвой этих катаклизмов падает сам хирург, ошибочно пытаясь примириться со своей совестью добровольным уходом из жизни. Это очень дорогая расплата, это ложный путь, но он говорит о том высоком напряжении чувства долга и ответственности, которое есть у хирургов. Хирургия есть жертвенное служение страждущему человечеству; в этом тяжесть этого служения, но в этом и его притягательная сила.

Недавно мне пришлось оперировать одного ребенка из детского приюта, ребенка, у которого не было ни родных, ни знакомых. Можно было сделать две операции радикальную, рискованную и паллиативную; в таком положении хирург бывает нередко; я долго раздумывал и сделал паллиативную. Когда я этот случай обсуждал с одним более молодым товарищем, тот мне заметил - отчего вы не рискнули на радикальную операцию; ведь ребенок без родных, вас бы никто не ругал, если бы что нибудь с ним и произошло. Я ему ничего не ответил. Я, именно потому и не сделал рискованной операции, что имел дело с совершенно беззащитным существом. Вот две психологии!

«Мало радости дала мне хирургия» сказал Билльрот на закате своей хирургической работы. Давно были сказаны эти слова. А разве и теперь не повторяют их многие хирурги? К виду человеческого страдания нельзя привыкнуть. Профессиональная невпечатлительность к страданиям больного и окружающих его никогда не может, да и не должна опуститься до безразличия, черствости. Хирург, у которого угасло чувство сострадания к больному, должен оставить свою профессию. Радости редки в работе хирурга, но зато они бывают так велики, что сразу отодвигают назад все тяжелые переживания. Есть одна очень распространенная картина. На кровати мечется в жару и забытьи маленький ребенок; у изголовья кровати стоит его мать; полные муки и тоски глаза ее со страданием, мольбой и надеждой смотрят на старого врача, который держит ручку ребенка и решает мучительный вопрос выживет он или нет? И вот ребенок выжил... спасен усилиями врача и медицины. Что может сравниться с радостью такого врача, вырвавшего жертву из рук смерти, когда она уже почти покрыла ее своими черными крыльями?